Когда он подошёл, Майя сидела на ступенях у школы. На ней тоже не было ничего тёплого — зелёная водолазка, юбка, голые колени. Сама, наверное, мёрзла. Девочка посмотрела на Макса и усмехнулась:

— Вот идиот.

— Почему?

— Да холодно же!

— Совсем нет.

— У тебя губы синие.

Он пожал плечами.

— Сейчас в моде.

Она рассмеялась, поняла, конечно, что вся эта поза ради неё. И улыбкой ответила, что ей очень приятно, хотя тоже в этом не признается никогда. И Макс подумал, что ради этого смеха пережил бы и зиму, босиком, в трусах и футболке.

Прозвенел звонок. Несколько секунд они вызывающе смотрели друг другу в глаза, будто тестируя: “Ну что, ты пойдёшь? Ты правильный?” Никто не выиграл эту игру в гляделки, и оба вышли из школьного двора.

Они шли вдоль берега. Волны были серые, мелкие и злые. О том, чтобы окунуть в них босые ноги, не было и речи. Впрочем, и речи не было. Они продолжали свой путь молча. Майя по дороге подбирала редко встречающиеся белые камушки и бросала их в наружный карман школьного рюкзака.

Ветер спиралью крутил в воздухе её длинные светлые волосы и бросал Максу в лицо. Иногда они касались его щеки, и от этого простого движения в нём происходило что-то такое, чего ни один взрослый уже не умеет ни понять, ни объяснить. Ему казалось, что, пока он идёт рядом с ней, смерти нет. Ни в философском смысле, ни в героическом, ни даже в религиозном. Просто нет. Есть лето. И Майя.

Старик, проходивший мимо, усмехнулся. Сказал что-то обидное. Не умное, не злое, а именно примитивно-мелкое и потому особенно острое. Макс даже не сразу разобрал, что. Сначала споткнулся о сморщенный огрызок яблока, валявшегося в песке, а потом уже сложил услышанное в осмысленную фразу:

— Ну-ну, сюсюкайте, пока кажется, что это навсегда. Вы же не как все.

Старик даже не замедлил шага. А Макс остановился. В этих словах было что-то до омерзения взрослое: не насмешка даже, а разочарование человека, у которого всё было и ничего не осталось. Как будто ветер, океан, его собственное лето уже были знакомы и не нужны старику. И Майя была не нужна.

— Все идут в жопу, — сказал Макс. — И вы тоже.

Майя прыснула от смеха, а старик так удивился, что тоже рассмеялся — негромко, но неожиданно по-настоящему. И в эту секунду его лицо изменилось. Не помолодело — это было бы невозможно, — но в нём проступило что-то прежнее: память о времени, когда мир ещё казался расточительным и тёплым в любую погоду.

Сутулый, серый старик уже шёл дальше и вскоре совсем смешался с линией берега. Макс подумал, что они с Майей, сами о том не подозревая, на миг вернули этому дряхлому существу память о давней утрате, с которой тот уже сжился. И Макс больше не злился.

Майя молчала. Ветер был всё таким же холодным. Но Макс вдруг почувствовал, что всё это не спорит друг с другом. Старость и юность, его злость, её смех, его сгорбленная спина, её тонкие ключицы, ветер и желание лета, пульсирующее слева под футболкой. Всё было одним и тем же: неудержимость момента и продолжение их шагов.

Он не спеша достал из рюкзака скомканную куртку и накинул Майе на плечи.

— Не мёрзни давай, чё там.

Майя, поправляя куртку, на мгновение замедлила шаг, но тут же ускорилась, подошла к Максу совсем близко и поцеловала в плечо… Они шли вдоль воды, и лету не нужно было спорить с погодой, и день продолжался…

Апрель, 2026